Русский информационно-познавательный ресурс "Русколань"

.


Человековедение

Архив расовой политики

АЛЬФРЕД ФУЛЬЕ
ФАКТОРЫ НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА

 I.
Мы не живём уже в то время, когда Юм писал следующее: «Если вы хотите познать греков и римлян, изучайте англичан и французов; народы, описанные Тацитом и Полибом, вполне походят на тех, которые окружают теперь нас».

Когда Юм ссылался на Тацита, Полиба и Цезаря, чтобы доказать, что человек повсюду остаётся одним и тем же, он не замечал, что уже народы, описанные этими историками, представляли самые разительные контрасты - каждый обладал уже, наряду со своими личными достоинствами, недостатками, которые могли навести на мысль о «вырождении», в то время как это было лишь началом. Тацит описывает нам германцев с крупными белыми телами, флегматичными, с голубыми суровыми глазами и рыжеватыми волосами, с геркулесовской силой, обжорливыми, питающимися мясом и сыром и возбуждёнными крепкими напитками; склонными к грубому и безпорядочному (приставка «без» далее по тексту не исправляется. - Ред.) пьянству, одержимыми страстью к игре, с холодным темпераментом, не расположенными к любви, с относительно чистыми (для дикарей) нравами, с культом домашнего очага, с грубостью в манерах, но отменной честности; любящими войны, свободолюбивыми, верными товарищами на жизнь и на смерть, склонными к кровавым распрям и придерживающимися наследственной мести.

Тацит, несомненно, сделал описание германцев несколько романтическим, имея тайный умысел дать урок римлянам; но мы в этом портрете тем не менее узнаём ту оригинальную расу, о которой он сказал: propriam et tantumsui similem gentem. Этот портрет совершенно противоположен тому, который нарисовал нам Цезарь, описывая галлов, с большими белыми телами, с теми же ясными, суровыми глазами, с тою же физической силой, но более смешанной расы; с моралью «подвижные в советах, любящие революции», легко решающиеся под влиянием ложных слухов на поступки, о которых будут потом сами сожалеть, мгновенно решающие дела первостепенной важности; первая неудача совсем обескураживает их точно также, как первая победа воспламеняет их; они готовы предпринимать войны без всякой причины, в то же время они безхарактерны и бедны энергией в минуту несчастья; они одержимы страстью ко всякого рода авантюрам, устремляясь на Грецию и Рим просто из удовольствия повоевать; впрочем, благородные, гостеприимные, откровенные, приветливые, но легкомысленные и непостоянные, тщеславные, легко увлекающиеся всем блестящим, обладающие тонким умом и насмешливостью, любовью к сказаниям и ненасытным любопытством ко всему новому, преклоняющиеся пред красноречием, обладающие поразительным даром слова и легко поддающиеся влиянию чужой речи.

Как отрицать после подобных описаний устойчивость национальных типов на пространстве истории? Характер зависит в значительной степени от наследственной конституции, которая в свою очередь зависит от расы и от среды.

Невозможно, без сомнения, втиснуть народ в одно определение; потому что весь народ представляет не только индивидуальные различия, но и провинциальные, и местные. Фламандец не похож на марсельца, бретонец на гасконца. Существует такое смешение в расах, как и такое общение между идеями одного народа и другого, что в каждой нации можно найти индивидуумов, которые могли бы с большим успехом принадлежать и к соседней нации как по своему физическому типу, так и по моральному. Но психология народов занимается средними величинами, а не индивидуумами. А можно ли отрицать, что в среднем, даже с самой крайней точки зрения, можно узнать англичанина по его физиономии? И как не быть точно также внутренней физиономии французского духа, английского духа? Можно ли отрицать, что рассматриваемые в общем и с точки зрения своего коллективного духа французы имеют нечто общее, независимо от того, фламандцы они или марсельцы? Есть, таким образом, национальный характер, который свойствен большему или меньшему числу индивидуумов, но который существует и тогда, когда не удаётся найти его у данных индивидуумов или у данных групп.

Национальный характер в действительности не простая сумма индивидуальных характеров. В недрах общества, так хорошо организованного, как нация, вроде нашей, непременно происходят между индивидуумами взаимодействия, которые приводят к общей манере чувствовать, думать и желать, сильно отличающейся от той, какая может быть у отдельных умов и даже у суммы этих умов. Национальный характер не есть просто средний тип, который получился бы, если б можно было применить к умам способ, рекомендуемый Гальтоном для лиц, и получить коллективный или «генерический», родовой образ.

Лица, воспроизводимые фотографиею, не имеют действия и не суть причины, между тем как национальный дух имеет действие, отличное от индивидуальных действий, способное оказать род давления и принуждения на самих же индивидуумов; он не только следствие, он и причина в свою очередь; он не только создан индивидуумами, но и создаёт их.

Кроме того, коллективный и средний тип современных французов, не даёт полного представления о настоящем французском характере, потому что каждый народ имеет свою историю, свои вековые традиции и потому, что он состоит, по известному выражению, столько же из мёртвых, сколько и из живых. Французский характер резюмирует физические и социальные действия, совершавшиеся на пространстве веков, независящие от современного поколения, налагающие на него свой отпечаток через посредство национальных идей, национальный чувств и национальных учреждений.

Индивидууму приходится выносить на своих плечах тяжесть всей истории в своих отношениях с согражданами. Подобно тому, как нация как определённая социальная группа имеет существование, отличное (хотя и не отделимое) от существования индивидуумов, точно так же и национальный характер выражает эту особую комбинацию психических сил, внешним выражением которых является национальная жизнь. Можно составить себе представление о продолжительных реакциях, производящихся в недрах народа, путём изучения, как это делают в наши дни многие психологи, мгновенных реакций, обнаруживающихся в среде известного собрания или толпы.

«Когда индивидуумы, помещённые в РАЗЛИЧНЫЕ психологические условия, воздействуют одни на других, между ними происходит частичный обмен, - говорит Тард, - приводящий к компликации, усложнению внутреннего индивидуального состояния; когда же эти индивидуумы оказываются воодушевлёнными одной ОБЩЕЙ страстью, когда они, как, например, в толпе, обмениваются тождественными впечатлениями, эти впечатления, суммируясь, достигают высшей степени интенсивности; вместо КОМПЛИКАЦИИ внутреннего индивидуального состояния наступит «УСИЛЕНИЕ» этого же состояния у всех».

В этом состоит отличие аккорда, согласия, от унисона, единогласия.

«Толпа, - говорит Тард, - имеет простую и глубокую силу широкого унисона». Если секты и касты дают самые полные характеристики толп, то это потому, что члены этих узких групп «выражают в обществе всю совокупность своих мыслей и верований», которые, благодаря одному только факту близости, увеличиваются до безконечности. Можно было бы прибавить, что народы, когда их воодушевляет одно чувство, например, национальная честь или забота о национальной самозащите, могут довести это чувство до пароксизма. Кто не знает, что простое сложение индивидуумов не даёт ещё умственного мерила общества или толпы? У последней решения подсказываются и определяются чаще всего чувствами, общими всем, и эти чувства обыкновенно самые простые, самые примитивные, совсем не соответствующие высшим ступеням цивилизации. По Сигеле, Лебону и Тарду, люди, приведённые в состояние толпы, имеют с интеллектуальной точки зрения меньшую ценность, чем они имеют каждый в отдельности. Интеллигентные присяжные выносят нелепые вердикты, комиссии, состоящие из артистов или выдающихся учёных, отличаются «удивительными заблуждениями»; политические собрания вотируют меры, противные индивидуальным убеждениям членов, их составляющих.

«Наш интеллектуальный и моральный капитал, - говорит Тард, - разделяется на 2 части, одну - несообщаемую, НЕ СПОСОБНУЮ ОБМЕНИВАТЬСЯ, которая, изменяясь от индивидуума к индивидууму, составляет оригинальность и собственную ценность каждого; другую - СПОСОБНУЮ ОБМЕНИВАТЬСЯ, состоящую из этих страстей, и из этих безсознательных чувств, общих всем людям известного времени, известной страны. Именно «вымениваемый капитал» накопляется в толпе на счёт другого». Однако, заметим, что если чувства толпы часто бывают грубы, то они могут быть также и благородны; но в последнем случае это всегда чувства элементарные и самопроизвольные, имеющие в своей основе коренящуюся в человеческой природе любовь к ближнему и составляющие нравственность толпы.

Организованна толпа всегда играла важную роль в жизни народов, но эта роль, по Лебону, никогда не была так значительна, как в современной демократии. Безсознательное действие толпы, заменяющее собою сознательные действия индивидуумов, является, по его мнению, одной из главных характерных черт нынешнего века и современных народов. И хотя он крайне невысокого мнения об умственных способностях толпы, в том числе и избирательных собраний, тем не менее он заявляет, что было бы опасно касаться их современной организации, а в особенности их права избирательного голоса. «Не в нашей власти, - говорит он, - совершить глубокие преобразования в социальных организмах: только одно время обладает подобным могуществом; толпа, без сомнения, всегда будет безсознательной, но в этой безсознательности, быть может, и таится секрет её силы. В природе существа, подчинённые исключительно инстинкту, совершают акты, поразительная сложность которых нас удивляет; разум - слишком новая ещё вещь у человечества, чтобы открыть законы безсознательного и особенно чтобы заменить его». - Но, добавим мы, разум, по крайней мере, должен руководить им. Впрочем, мы не можем согласиться с Лебоном, что толпа с психологической точки зрения есть «воображаемое существо», образованное из разнородных элементов, соединившихся на мгновение «совершенно так же, как клеточки, составляющие живое тело, образуют своим соединением новое существо, обнаруживающее свойства, совершенно отличные от тех, которые были присущи каждой из этих клеточек в отдельности».

На наш взгляд, Лебон зашёл слишком далеко. Между простой суммой или среднею величиною, выведенную из этих свойств, и «созданием новых свойств» есть средина: признание взаимной реакции, которая, не приводя к созданию новых свойств, не есть, однако, просто сумма старых. И эта взаимная реакция не порождает «психологического существа», хотя бы и «воображаемого», но создаёт оригинальную и более или менее продолжительную комбинацию.

В нации реакции бесконечно сложнее и не имеют того скоропреходящего характера, каким отличаются вспышки толпы или страсти собраний. В этом смысле, а не в смысле метафизическом нация есть существо постоянное. Точно также нельзя судить о народе на основании последовательного изучения индивидуумов, из которых он в действительности состоит; нужно постигнуть самоё соединение, а не отдельные элементы. Хотя они и определяют условия целого, однако приведение их во взаимодействие создаёт специфические явления и специфические законы; но это, впрочем, не означает, что оно создаёт новое существо.

Чтобы объяснить, в чём состоит социальная реакция, Гюйо и Тард выдвинули явления внушения, более или менее аналогичные гипнотизму, явления, возникающие в обществе всякого рода: в толпе, в собрании, в народе. Тард вместе с Тэном определяет человеческий мозг как орган, повторяющий и умножающий наши восприятия: каждое из наших восприятий, каждая из наших мыслей воспроизводится и размножается до безконечности на пространстве извилин серого вещества, и мозговое действие может быть рассматриваемо как «вечное самоподражание». Если умственная индивидуальная жизнь есть внушение, оказываемое одной клеточкой на другую, то социальная жизнь есть внушение, оказываемое одной личностью на другую. Общество, а следовательно и нация может быть определено как «коллекция существ, поскольку они расположены к взаимному подражанию». Ребёнок с самого рождения подражает отцу во всём и копирует его; по мере того, как он растёт и видимо эмансипируется, мы видим, как в нём развивается всё большая и большая потребность подражания: безчисленные «гипнотизёры» приходят на помощь первоначальному гипнотизёру, который некогда один только имел на него влияние. В то же время, сам того не подозревая, он и сам становится гипнотизёром по отношению к безконечному числу гипнотизируемых: это и есть то, что Тард называет переходом от ОДНОСТОРОННЕГО К ВЗАИМНОМУ гипнозу. «Социальное состояние как и состояние гипнотическое есть только род иллюзиции... Иметь только внушённые идеи и считать их самопроизвольными, это иллюзия, свойственная сомнамбуле, а также и социальному человеку».

Не заходя так далеко, чтобы думать, что в действительности существует между индивидуумами одного народа гипнотическое внушение, или что почти всё в этом народе находится как бы в состоянии сна, - можно и должно допустить целый ряд влияний между мозгами индивидуумов, приводящих к образованию чувств и идей, объяснение которых не находится уже только в одном индивидууме, но даже в простой сумме индивидуумов, а во взаимной зависимости одних индивидуумов от других, а также и от тех, которые им предшествовали. Только в этом смысле, по нашему мнению, и существует национальный «организм», т.е. такая солидарность, что объяснение части можно искать в целом, так же как объяснение целого в его частях.

Состояния сознания отдельных частей могут отражаться на общем сознании, но не непосредственно: они начинают с того, что действуют одни на других в силу тех отношений, которые приводят их в соприкосновение, и только в результате этого взаимодействия изменяется в большей или меньшей степени национальный дух. Последний, собственно говоря, находится исключительно под непосредственным влиянием тех условий, в которых находится социальное тело во всей своей совокупности. И эти условия суть уже не те особые условия, в которых находятся индивидуумы. Нужно поэтому тщательно различать национальные условия и индивидуальные; характер нации зависит непосредственно от первых и косвенно от вторых. Есть таким образом различные степени соединения, образующие целую иерархию, между силами, производящими социальную комбинацию, столь же новую, как образование воды из кислорода и водорода.

Вся нация имеет, в известном смысле, собственное сознание и собственную волю. Это - социологическая истина, забываемая узкими системами, политико-экономическими и политическими, психологическими и моральными, которые под общим названием индивидуализма приводят к настоящему социальному атомизму. Мы не хотим здесь реализовать абстракции, искать подобно некоторым социологам, как, напр., Новиков или Вормс, у народа «душу», своё «я». Это вопрос первичной философии и даже метафизики, мы его не касаемся. Но подобно тому, как у каждого индивидуума есть известная система идей-чувств (idees-sentiments), которые в то же время являются и идеями-силами (idees-forces), выражающимися в его сознании и направляющими его волю, точно также они имеются и у нации. Среди идей, управляющих различными индивидуумами, есть такие, которые имеют отношение исключительно к тому обществу, членами которого эти индивидуумы являются, к целому, часть которого они составляют. Эти идеи представляют собою результат и воспроизведение в каждом из нас социальных действий и реакций, которые мы со своей стороны совершаем и испытываем. Каждый француз имеет своё особое назначение в нации, и как бы ни были индивидуальны его собственные интересы или его обязанности, они всегда более или менее связаны с интересами и обязанностями Франции; мы поэтому не можем не иметь в своём мозгу представлений об общем благе и об общем идеале, более или менее точно понимаемом, более или менее относящемся к нам самим как к центру перспективы. Оттого-то в совокупности умов и сознаний и имеется система идей, отражающая социальную среду, точно так же, как есть система идей, отражающая физическую среду. В этом и состоит коллективный детерминизм, часть которого находится в нас, а другая часть во всех остальных членах общества. Эта система идей, взаимозависящих одна от другой, и представляет собою сознание нации, которое находится не в коллективном мозгу, но всей совокупности индивидуальных мозгов и которые, тем не менее, не есть простая сумма индивидуальных умов.

Эта систематизация «идей-сил» во взаимной их зависимости объясняет кроме национального сознания и «национальную волю», которая, подобно всякой воле, осуществляет в большей или меньшей степени моральный идеал. Ведь только путём узурпации избиратели страны или, что ещё хуже, избирательного округа, нередко прикрывают свои вотумы именем национальной воли. Здесь имеется только практический субститут, весьма односторонний и неполный, которым, однако, довольствуются до создания нового порядка, но который не имеет характера мистического «суверенитета», выдвинутого демагогами. В самом деле, национальный характер далеко не всегда наилучшим образом выражается толпой или тем, что называется чернью, ни даже действительным большинством. Есть естественные избранники, которые лучше всего выражают душу всего народа, его сокровенные мысли и его настоящую волю. Это слишком часто забывают наши политики.

Даже Руссо учил, что часто бывает «большая разница между волею всех и общей волею»: первая только сумма воль, из которых каждая может иметь своим предметом особый интерес; только одна вторая представляет общий интерес. Однако можно, пожалуй, сказать, что она представляет тенденцию всей нации, произведённую системой идей и чувств, управляющих последней; индивидуальные умы суть факторы этой национальной воли, но ни один из индивидуумов в действительности не обладает ею. Индивид никогда не знает своей собственной воли, если под ней подразумевает систему идей и чувств, управляющих им; тем более он не может познать национальную волю, которая имеет в качестве своих составляющих все индивидуальные хотения, даже, правильнее, их взаимодействия и их равнодействующую. Эта равнодействующая идёт всегда далее, чем каждый индивидуум в отдельности предвидел и хотел. Национальную волю поэтому никогда нельзя узнать даже у избранников, даже у величайшего гения, хотя бы у самого Наполеона. Только бездушие открывает вполне истинное направление национального движения, которое можно только предвидеть с большею или меньшею вероятностью на основании истории прошлого и на основании современного состояния нации.

II.
Огюст Конт рассматривал отдельного индивидуума как нечто абстрактное, и это был также один из принципов Гегеля. Экономисты со своей стороны настаивали на значительной солидарности интересов, потребностей, способов производства, распределения и потребления, солидарности, которая, по выражению Маркса, приводит к историческим формам собственности и определяет организацию труда. Но есть ещё более тесная солидарность, - именно та, которая, как мы видели, устанавливает взаимную зависимость между мыслями, чувствами и побуждениями. Концепция национальности не есть таким образом ни чисто психологическая и этнографическая, ни чисто экономическая. Национальная индивидуальность сказывается прежде всего в психологических признаках: в языке, религии, поэзии, искусстве, памятниках, мнении, которое нация имеет сама о себе, и мнении, которое составилось о ней у других народов, наконец в героях и исторических представителях; история народа открывает также его характер при условии тщательного изучения различных моментов и выведения того, что называется «исторической средой». Встречаются, действительно, в продолжительной жизни народа периоды, когда, благодаря особому стечению обстоятельств, произведения умственного, морального и художественного творчества приобретают характер, который далеко не соответствует обычному гению нации; но, если вы возьмёте среднюю большого числа различных периодов, то в результате будете представлять верное изображение национального характера.

Язык сам по себе не есть признак, достаточный для этого характера, так он может быть и заимствован. Однако даже в этом случае сравнение первобытного языка с языком развитым даёт возможность распознать тенденции, свойственные нации, всегда налагающей свою печать на свой язык.

Более или менее сознательные представления народа о происхождении и природе Вселенной, точно также как и о смысле и ценности жизни, неизбежно действуют на его мораль, его счастье, его характер; отсюда влияние не только религии, но и философии и литературы; отсюда их важность для психологии народов.

Поэзия часто вскрывает душу народа, по крайней мере его самые сокровенные стремления. Однако, она не всегда может разгадать его характер, его поведение, его предназначение. Английская поэзия указывает нам мечты, чувства, сущность английской фантазии; но кому она помогла предсказать ход английской истории?

В национальном характере следует различать чувства, ум и волю. Чувства со своей физиологической стороны зависят преимущественно от наследственной конституции и темперамента. Они играют главную роль как в группах, так и у отдельных индивидуумов. Не менее различаются народы и по уму, по мышлению. Существует особая национальная логика; каждый народ создаёт себе её более или менее сознательно. Один предпочитает наблюдать, как англичанин, другой рассуждать, как француз; один предпочитает дедукцию, другой - индукцию. Каждый народ имеет даже свои преимущественные ошибки, свои грешки в области логики и свою национальную софистику. Таким образом мы обязаны своей нации не только известным количеством определённых мыслей и идей, но и формой мышления, готовыми рамками, в которых укладываются идеи, категориями, при помощи которых мы их приводим в известный порядок и которые нам кажутся априорными. Национальный язык, фиксирующий и идеи, и методы, делает эти умственные формы обязательными для каждого индивидуума и принуждает его придерживаться этих общих предустановленных образцов. Можно вместе с Лебоном классифицировать национальные умы в зависимости от различной степени их способности к ассимилированию и способности к творчеству. Первая позволяет постигать, удерживать и утилизировать факты, из которых образуется совокупность искусств, наук, промышленности, словом, всё то, что составляет цивилизацию; «некоторые цивилизованные народы, именно АЗИАТСКИЕ, обладают этой способностью в высокой мере, но обладают ТОЛЬКО ЕЮ одною». Вторая позволяет безпрестанно расширять арену человеческой деятельности; ей мы обязаны открытиями, на которых покоится современная цивилизация: «только У ЕВРОПЕЙЦЕВ имеется НЕСКОЛЬКО НАРОДОВ, обладающих ею». Однако здесь нужно остерегаться слишком поспешных обобщений; недостаток творческого ума зависит от многих обстоятельств, а не только от ума нации.

Основою национального характера, как и характера индивидуального, является воля. Под волею мы разумеем общее направление склонностей как естественное, так и приобретённое. Совокупность тенденций оказывается в конце концов принимающей одно направление преимущественно перед другими, вследствие чего народ в разных обстоятельствах народной и международной жизни имеет свою особую манеру определять свою волю. Со стороны данного народа можно надеяться на такой-то волевой акт скорее, чем на другой, на симпатию или на недоброжелательность, на мстительный дух или незлобивый, на безкорыстные наклонности или эгоистичные. «Semper idem velle atque idem nolle», - говорили стоики, чтобы отметить обычную манеру желанья, составляющую истинный характер. Даже тогда, когда нация непостоянна, она имеет относительно постоянный способ желанья, который для неё именно состоит в безпрестанном изменении своих волеизъявлений. Её воля, так сказать, постоянно непостоянна. Истинный «характер» таким образом, - это обычная манера желать или не желать. Темперамент влияет особенно на манеру радоваться и страдать, равно как и выражать чувства и хотения; характер влияет главным образом на самый способ желанья чего-либо и на направление воли.

Темперамент и устройство социальных органов образуют, так сказать, статику коллективного характера; но есть и динамика, вызывающая его развитие: это физическая и особенно социальная среда в связи с взаимодействием умов и воль. Наследственная конституция тела и отдельных органов, выражающихся в способностях действовать и чувствовать, есть центростремительная сила национального характера, ум и воля - его центробежные силы.

III.
Из предыдущего видно, что физиология народов, показывающая нам, что есть наследственного в их организме, служит базисом их психологии, Анатомическая структура должна быть прежде всего принята в соображение. Рост, развитие груди, мускулов, нервной системы, особенно мозга, это для групп, как и для индивидуумов, признаки конституции, более или менее сильной и, кроме того, более или менее способной к мускульному или умственному труду. ТАКОВО наследственное телосложение, ТАКОВЫ способности: мозг приспособлен для ТАКОГО-ТО движения в ТАКОМ-ТО направлении, а не в другом. Если пренебречь исключительно высоким весом мозга, встречающимся чрезвычайно редко (Кювье, Кромвель, Байрон, Тургенев и т.д.), то мы найдём, что средняя у выдающихся людей не превышает 100 грамм: есть, таким образом, только ОБЩЕЕ отношение между весом мозга и умом. Но это только одно недостаточное данное для оценки ума, и вариации абсолютного веса могут зависеть от множества причин, главным же образом от общего соотношения между отдельными органами. То же самое можно сказать и относительно его объёма. Мозг полинезийцев в среднем на 27 куб. см. более мозга парижан; но этим они обязаны своему высокому росту. Череп бенгалийцев, бедного и жалкого населения Индостана, благодаря их незначительному росту, не превышает 1362 куб. см, между тем как мозговая капсула у парижан равна 1860 куб. см; а у полинезийцев - 1587. Меньшей органической массе способствует и меньшая мозговая масса. Это одна из главных причин малого объёма женского мозга. Несмотря на всю трудность измерений, объём, вес и особенно конфигурация мозга, равно как и мало известные его химические и электрические свойства, имеют, безспорно, огромное значение при оценке мозга. Овальная и удлинённая форма мозга (долихоцефалы) или круглая и расширенная (брахицефалы) - тоже, как мы увидим, очень важна для определения подвидов расы; она, по-видимому, указывает на развитие мозга в различных направлениях, которые в свою очередь могут иметь своим следствием различное развитие умственных способностей. Даже когда мы имеем дело с длинными черепами, важно знать, удлинение ли это в сторону лба или в сторону затылка: развитие лба зависит обыкновенно от развития умственных способностей, развитие затылка от чувственных страстей.

Кроме конституции, преимущественно мозга, важно ещё изучить темперамент народа. Антропология, уйдя с головою в анатомические сравнения и измерения, не уделяет ему достаточно внимания. Между тем, структура тела ещё не всё; важно знать и способы, и интенсивность его функций. Известно, что темперамент определяется даже тонусом жизненных сил в организме и их общим направлениям как в сторону роста, так и в сторону расхода. Направления, которые принимают накопленные в организме силы, даст, вместе с тем, и естественное направление характеру, так сказать, полное умение ориентироваться в чувствах и поступках. Ясно, что темперамент, будучи таким образом оригинальным способом функционирования всего организма вообще и нервной системы в особенности, должен переходить по наследству в расе, подобно тому, как передаются форма и структура организма. Далее, модификации темперамента, зависящие от возраста, от перемен в здоровье, от постоянной реакции воли и ума на организм, непременно должны оказывать некоторое влияние и на самый зародыш. Дитя, происходящее от больного и хилого отца, может само быть от природы слабым; сын, рождённый в старости, не походит на тех, которые были рождены в расцвете лет или в юности; он унаследует темперамент, изменённый под влиянием лет. У народов темперамент не может не вариировать, как и у индивидуумов, в зависимости от свойств крови, мускулов, особенно нервов, которые заведуют накоплением, распределением и потреблением сил. Некоторые народы, взятые в массе, более сангвиничны, что зависит не только от климата, но и от расы. В общем, сангвиники - это народы Севера, хорошо питающиеся ввиду усиленной потребности в пище, вызываемой холодной температурой, но происходящие также, по большей части, от белокурого населения с розовым цветом лица и с горячею кровью. Часто доля флегматичности умеряет пыл сангвиника. Южные страны изобилуют желчными и нервно-желчными людьми, что находит себе объяснение в усиленном обмене веществ, вызываемом более ярким и горячим солнцем. Нервные люди встречаются также часто среди кельтов и славян, нервность которых кажется даже характерной. Во Франции нервная возбудимость нации почти вошла в поговорку. Всё, сказанное о темпераменте, применимо к группам в такой же мере, как и к индивидуумам.

IY.
Три большие причины действуют в обратном направлении, образуют и поддерживают конституцию и темперамент, а также и психический характер народа: первая причина - наследственность, фиксирующая расу; вторая - приспособление к физической среде; третья - приспособление к моральной и социальной среде. Время постепенно удаляет менее приспособленных индивидуумов, чтобы сохранить преимущества для тех, которые в общем соответствуют условиям жизни. Первые две причины представляют собою физические факторы национального характера; третья - фактор психический и социальный. Итак, в самом факте прогресса обнаруживается важный закон, который можно формулировать следующим образом: по мере того как народ приближается к современному типу, действие социальной среды увеличивается на счёт действия среды физической; тем больше физические факторы стремятся сами преобразоваться в социальные.

Некоторые благоприобретённые свойства, когда они достаточно глубоко проникли в организм, чтобы изменить темперамент или даже структуру, преимущественно мозга, переходят по наследству и усиливаются у потомства. И в народе тоже под влиянием подбора создаётся постепенное уклонение от первобытного типа, и это уклонение есть или прогресс или вырождение. Предположим, что среди индивидуумов одного зоологического вида есть один, у которого некоторая определённая отдельная черта слишком сильно выражена и переходит нормальные (однако плохо определённые) границы: это изменение составит индивидуальную особенность; но если эта особенность становится наследственною, то она создаст расу или подвид рас; так, например, белая акация без шипов, открытая в 1803 г. г. Друэ в его питомнике Сон-Дени, сделалась предком всех белых акаций без шипов, в настоящее время так распространённых в наших садах. Аналогичные явления происходят и в человеческом обществе. То, что Брока так удачно назвал социальным побором, есть постоянный фактор, имеющий тенденцию сохранить в одних отношениях, изменить в других национальный характер при помощи постоянного приспособления к старым условиям психической и физической среды. Для того, чтобы лучше понять этот основной закон, посмотрим, что происходит при явлении акклиматизации.

Из иммигрантов одни умирают, другие выживают в зависимости от степени силы сопротивления новому климату. У этих последних дети уже обладают организмом, более выносливым. Обыкновенно приводят в виде примера аналогичный любопытный случай приспособления к новой среде крысы и кошки в Америке. В местностях, где сохраняется в замороженном виде мясо, предназначенное для отправки в Европу, крыса вполне акклиматизировалась и размножилась, изменившись под влиянием подбора в животное с толстой шерстью. С тех пор ей старались противопоставить кошку, но последняя очень туго привыкала к температуре постоянно ниже нуля. Один только вид её научился переносить такую температуру, -именно ангорская кошка, и её потомство так широко приспособилось к новой среде, что теперь ангорская кошка страдает и погибает в нормальной температуре. Аналогичные результаты происходят при акклиматизации человеческих рас. Элементы, выживающие в расе колонизаторов, это те, которые более всего приближаются к туземцам главнейшими особенностями своего характера, благоприятствующими приспособлению к новому климату. Всегда имеются индивидуумы, которые наилучшим образом воспроизводят «местный тип». Переехавшие в Америку англичане изменяются и стремятся приблизиться к краснокожим. По де-Катрефажу американский англо-сакс представляет уже во втором поколении черты индейского типа, делающим его похожим на лени-ленаппов, ирокезов, черокизов. Железистая система сужается до minimum`а, кожа делается сухой, загар лица и краснота щёк заменяются, - у мужчин цветом лимона, у женщин безжизненной бледностью. Голова лысеет, волосы темнеют; радужная оболочка темнеет; выражение глаз получает дикий характер. Тут, по нашему мнению, замечается преобразование сангвинического типа в тип нервно-желчный, выработавшийся под влиянием климатических условий, вызывающих внутренние метаморфозы; ровный в начале темперамент становится нервным. Этот результат в конце концов вызывает вторичные изменения, даже структуры органов; голова уменьшается, округляется или делается заострённой; шея удлиняется, os zygomaticum u masseter развиваются: височные впадины делаются глубже, челюсти крепче, кости удлиняются, особенно у верхней конечности, и до такой степени, что Франция и Англия отдельно фабрикуют специально для С. Америки перчатки с особенно длинными пальцами. Гортань - велика, голос сиплый и крикливый. Таз женщины приближается к тазу обезьяны. Самый язык стремится к полисинтетизму языков краснокожих, у которых он заимствует слова-фразы и фразы-формулы. Любовь к кричащим цветам, по-видимому, составляет другую черту подражания; что касается характера, то изменения в нём являются неизбежным следствием изменений в темпераменте и организме; это уже не англичанин, это - янки. Так как эта модификация англо-саксонского типа в Америке не объясняется смешением крови, то она служит признаком вырождения, и часто на неё указывают как на «регресс» к типу наших прародителей.

(Полисинтетизм - явление, свойственное преимущественно американским языкам и состоящее в том, что простые предложения выражаются не несколькими отдельными словами, а одним сложным словом, состоящим из глагола и слитых с ним подлежащего, дополнения и др. членов предложения. - Прим. переводчика.)

(Издательство «Кадима», Одесса, 1906. Перевод с французского.)

Ведущий рубрики
Владимир АВДЕЕВ

 

К началу страницы
 

РУСКОЛАНЬ