Русский информационно-познавательный ресурс "Русколань"

.


Чарлз Роберт Дарвин

Чарлз Роберт Дарвин (англ. Charles Robert Darwin; 12 февраля 1809 — 19 апреля 1882) — английский натуралист и путешественник, одним из первых осознал и наглядно продемонстрировал, что все виды живых организмов эволюционируют во времени от общих предков. В своей теории, первое развёрнутое изложение которой было опубликовано в 1859 году в книге «Происхождение видов», основной движущей силой эволюции Дарвин назвал естественный отбор и неопределённую изменчивость. Роль силы, формировавшей понимание Дарвином изменяющихся природных условий в качестве движущей силы естественного отбора, сыграл искусственный отбор, достигший к тому времени значительного развития в английском сельском хозяйстве и сделавший привычным взгляд на одомашненных животных и одомашненные растения как на результат такого отбора.

Существование эволюции было признано большинством учёных еще при жизни Дарвина, в то время как его теория естественного отбора как основное объяснение эволюции стала общепризнанной только в 30-х годах XX-го столетия с появлением синтетической теории эволюции. Идеи и открытия Дарвина в переработанном виде формируют фундамент современной синтетической теории эволюции и составляют основу биологии, как обеспечивающие логическое объяснение биоразнообразия. Ортодоксальные последователи учения Дарвина развивают направление эволюционной мысли, носящее его имя (дарвинизм).

Александр Владимирович Марков (род. 24 октября 1965) — российский биолог, палеонтолог, эволюционный психолог, популяризатор науки. Лауреат (2011 год) главной в России премии в области научно-популярной литературы «Просветитель».

Наука: размышления о теории Дарвина – всегда ли сильный побеждает слабого

Источник: Источник: svoboda.org, Ирина Лагунина. Опубликовано 15.08.2008г.

Ирина Лагунина: После того, как Чарльз Дарвин сформулировал принцип естественного отбора,  борьба за существование стал одной из самых распространенных идей, связанных с эволюционным процессом. Однако на практике далеко не всегда в естественном отборе сильный побеждает слабого. Да и сам Дарвин понимал, что иногда естественный отбор способствует не конкуренции, а  кооперации и даже альтруизму. Об этом рассказывает ведущий сотрудник Палеонтологического института РАН,  доктор биологических наук Александр Марков. С ним беседует Ольга Орлова.

Ольга Орлова: Эволюция, по представлениям Дарвина, основана на безжалостной борьбе за существование и конкуренции по принципу «каждый за себя». Насколько сейчас для современной биологии это актуальное утверждение, можем ли мы его наблюдать во всех случаях?

Александр Марков: Такое представление – это на самом деле сильное упрощение и искажение реальной ситуации. Сам Дарвин действительно использовал этот термин – борьба за существование. Сейчас этот термин практически не используется теоретиками-биологами. Вообще перекосы и искажения в начале 20 века были очень существенные у дарвинской теории, и ее очень грубо и неумело пытались присобачить к социологии, и возник так называемый социал-дарвинизм. Вульгаризация, искажение совершенно однобокое, неправильное понимание.

Дополнение от сайта "Русколань". Социал-дарвинизм с точки зрения Толкового словаря демократического новояза и эвфемизмов:

СОЦИАЛ-ДАРВИНИЗМ — течение в общественных науках в XIX — XX вв., сводящее законы развития общества к биологическим закономерностям естественного отбора, выживания наиболее приспособленных, к установкам теорий инстинкта, наследственности и т. д. [1]. Т. е. социал-дарвинизму свойственно сведение закономерностей развития человеческого общества к закономерностям биологической эволюции и выдвижение принципов естественного отбора, борьбы за существование и выживания наиболее приспособленных в качестве определяющих факторов общественной жизни. Наиболее ранним предшественником социал-дарвинизма явился Т. Мальтус, а непосредственным его инициатором — Г. Спенсер. Социал-дарвинизм в известной мере обосновывал связь биологических и социальных процессов и в противовес теориям, рассматривавшим общество как гармоническое целое, подчёркивал конфликтный и противоречивый характер общественного развития [2].

При этом надо отметить, что сам Ч. Дарвин не был «социал-дарвинистом». Он неоднократно говорил о своём несогласии с утверждениями Г. Спенсера и его концепцией прогресса, ни в коем случае не сводил всё многообразие отношений в природе к конкуренции и борьбе. Но социал-дарвинизм получил сильный начальный импульс из идеологии, когда в неё вернулось эволюционное учение. Идеологи рыночной экономики черпали из дарвинизма аргументы в обоснование её естественного права, предполагающего вытеснение и гибель слабых, неспособных или отстающих в своей эволюции. «Бедность бездарных, — пишет Г. Спенсер, — несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели́ и в нищете» — всё это воля мудрого и всеблагого провидения». То есть, социальное расслоение — «естественный» порядок и освящён наукой [3].

Как видно, в России адепты демократии и либерализма во всю пытаются внедрить принципы социал-дарвинизма, хотя на Западе этот подход в открытом виде уже давно не применяется. Но здесь, в Российской Федерации, могут открыто говорить о неприспособленности русского народа, о его малой эффективности, о невозможности его гармоничного вхождения в прогрессивное мировое сообщество. Тем самым банальная русофобия подкрепляется неким наукообразием.

Источники:
1. Глоссарий.Ру
2. Большая Советская Энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1970. 18 240 стр.
3. С. Г. Кара-Мурза. Идеология и мать её наука. (Серия: Тропы практического разума.) — М.: Алгоритм, 2002 — 256 с.

Ольга Орлова: Как говорил Достоевский, что происходит с идеей, выброшенной на улицу. Собственно это произошло.

Александр Марков: Да, совершенно верно, нечистоплотные политики взяли какие-то куски идей, которые им были выгодны, и приспособили к своим теориям. Поэтому сейчас, например, креационисты до сих пор обвиняют биологов в том, что эволюционные дарвиновские идеи легли в основу фашизма. Наверное, фашизм нашел бы себе, откуда взять подходящие идеи.

Ольга Орлова: А на самом деле организмы у нас разве за место под солнцем не борются? Разве не выживают друг друга они?

Александр Марков: На самом деле взаимоотношения между организмами очень разнообразные. Собственно борьба, право сильного, закон джунглей, сильный побеждает, слабый проигрывает – это только один из многих вариантов. На самом деле принцип естественного отбора - это не грызня за место под солнцем, это принцип очень простой: распространяются те гены, которые придают организму, вмещающему эти гены, способность хорошо распространять собственные гены. То есть, вообще говоря, физическая сила, способность задушить конкурентов – это только один из вариантов добиться успеха в распространении собственных генов.

Ольга Орлова: Можно с конкурентом договориться, можно сделать своим партнером.

Александр Марков: Можно договориться, можно поделить функцию, можно договорится - зеленые самки мои, синие твои. А можно заняться конкуренцией на других фронтах, например, пытаться получше гнездо свить или покрасивее перышки растопырить, чтобы самке понравиться или отрастить себе хвост подлиннее, как у павлина. Существует масса менее зверских способов конкуренции. А самое интересное, что во многих случаях тот же самый естественный отбор начинает благоприятствовать не конкурентному, а кооперативному поведению и даже альтруизму, взаимопомощи, вплоть до самопожертвования. На самом деле еще Дарвин понимал такую возможность, что естественный отбор может объяснить появление доброты, взаимопомощи альтруизма самопожертвования. И он довольно правильно на том уровне знаний подводил теоретическую базу под это. Но своих современников он тогда не убедил.

Ольга Орлова: А как он это объяснял? Как он объяснял, что у альтруизма может быть биологическая основа естественная, что это не только плод развития идеи гуманизма?

Александр Марков: Дарвин понимал, хотя еще генетики тогда не было, он не знал природы наследственности, но он понимал, что у родственных организмов и наследственность сходная. Поэтому, скажем, то животное, которое стремиться помочь своим родственникам, оно тем самым будет способствовать тому, что его же признаки распространятся в следующем поколении, пусть даже не чрез него самого, а через родственников. Но признаки у них общие наследственные. Это совершенно правильная мысль. Но пока не было генетики, она оставалась такой голословной. И современников это не убедило. Поэтому довольно долго было в тени эти идеи. Только в 60 годы 20 века были сформулированы строгие, хорошо обоснованные теории эволюционного происхождения альтруизма, взаимопомощи и самопожертвования, и основной вклад в развитие этих теорий внесли такие исследователи, как Уильям Гамильтон, Джордж Уильямс, Роберт Траверс и Эдвард Уилсон. Собственно говоря, идея очень простая: у родственных организмов большая часть генов просто общие и поэтому если вы жертвуете собой ради спасения родственников, то тем самым вы способствуете распространению своих же собственных генов в следующих поколениях, а значит эти гены, которые предопределили такое ваше жертвенное поведение, будут распространяться, они будут поддерживаться отбором, закрепляться.

Ольга Орлова: На примере людей это хорошо понятно, а как это происходит у людей, приведите пример?

Александр Марков: Нас, конечно, совершенно не удивляет, когда родители жертвуют собой ради детенышей - это нам кажется понятным.

Ольга Орлова: Это понятно, далеко не у всех животных это естественно.

Александр Марков: Да, все зависит от баланса выигрышей и проигрышей. Один из очень ярких примеров – это альтруизм общественных насекомых, таких как пчелы, муравьи, шмели, у которых основная масса особей не размножается, а занимается выращиванием чужих детей. Казалось бы, какая им может быть от этого выгода, как естественный отбор мог закрепить отказ от размножения. Кстати, за исключением термитов, все остальные случаи относятся к отряду перепончатокрылых – муравьи, осы, шмели - это все перепончатокрылые. Вот по биомассе своей эти общественные перепончатокрылые бьют все рекорды, их может быть количество видов, чем всех насекомых, зато по биомассе больше тропических лесах. То есть это колоссальный успех. Почему, что такого особенного в отряде перепончатокрылых? Основоположник этой теории, мы сейчас говорим о теории родственного отбора, Уильям Гамильтон, когда его спросили, отдал бы он жизнь за родного брата, он так, согласно анекдоту, быстро посчитал что-то на бумажке и сказал - нет. За одно нет, только за двух братьев. Дело в том, что это рассчитывается по очень простой формуле: если у вас есть родной брат, то половина генов у вас с ним идентична, как минимум половина. Если у вас есть два родных брата, то вам все равно, если вам нужно выбирать, погибнет два брата или вы, то с точки зрения отбора это равноценный выбор. Потому что у вас в сумме ваших генов, как и у двух братьев. А если у вас есть три родных брата и у вас спрашивают, вы пожертвуете жизнь за трех братьев, то надо с точки зрения естественного отбора, конечно, отвечать да, потому что в этом случае больше ваших генов сохраниться. Но это у людей, у млекопитающих родные сестры и братья имеют по половине идентичных генов, а  у перепончатокрылых и насекомых ситуация несколько иная.

Ольга Орлова: Сколько же там нужно иметь родных братьев и сестер?

Александр Марков: Все дело в том, что нужно сравнивать родных детей и родных братьев и сестер. У человека ваш родной ребенок имеет половину ваших генов, так же как ваш родной брат или сестра. Поэтому вам одинаково выгодно помогать брату или заботиться о своем ребенке. Точно так же абсолютно выгодно жертвовать жизнь за троих детей, как и за троих братьев. То есть степень кровного родства с твоим ребенком и с твоим братом одинаковая у большинства животных. У перепончатокрылых ситуация другая, у них самки имеют нормальный двойной набор хромосом, как люди, а самцы имеют только одинарный набор хромосом. И поэтому самцы передают потомству не половину своих генов, а все свои гены. У перепончатокрылых из неоплодотворенных яиц рождаются самцы с одинарным набором хромосом, а из оплодотворенных яиц рождаются самки с двойным набором хромосом. У этих самок половина генов получена от отца и это все гены, какие у него были, а половина получены от матери, и это половина генов матери. Таким образом получается, что у родных сестер общих генов не 50%, а 75%, все отцовские, половина материнских, получается 75% идентичных генов у сестер. А у матери и ее дочери только 50, потому что половина от отца. Таким образом у перепончатокрылых насекомых сестра более близкий родственник, чем ребенок. Поэтому предрасположены перепончатокрылые к развитию такого поведения отказываться от собственных детей ради сестер, заботиться о сестрах, а не о детях. Они генетически предрасположены, у них это с легкостью возникает и поддерживается отбором. Это, собственно говоря, теория родственного отбора, одна из теорий, объясняющих альтруизм, есть и другие. Есть механизм реципрокного альтруизма, то есть «ты мне, я тебе».

Ольга Орлова: Когда речь идет  не о родственниках, как это выглядит у животных?

Александр Марков: Это обычный механизм возникновения кооперации, которая может работать не только между представителями одного вида, но и между представителями разных видов, когда возникают симбиотические системы сплошь и рядом. То есть каждый из участников кооперации чем-то жертвует, но получает от партнеров больше выгод и поэтому это ему выгодно. Возьмем любую симбиотическую систему, скажем, фиги и осы, которые их опыляют -это уникальная симбиотическая система. Все знают инжир, фиговое дерево. Каждый вид фигового дерева имеет свой вид маленьких ос, которые живут только в соцветиях этого дерева и опыляют, выполняют роль опылителей. Без этих ос фиговые деревья размножаться не могут, осы жизненно необходимы для них. Но осам тоже нужно что-то получать от этого сотрудничества, поэтому осы…

Ольга Орлова: Все-таки это нельзя назвать альтруизмом - это взаимовыгодная кооперация.

Александр Марков: Взаимовыгодная, а это и есть «ты мне, я тебе». То есть когда мы уверены, что нам вернут нашу услугу, то есть все основания ее предоставить. Сотрудничество сплошь и рядом, в природе все этим пронизано. Посмотрите, как все устроено в экосистеме, кто-то кого-то, конечно, ест, кто-то с кем-то конкурирует, но сколько примеров кооперации.

Ольга Орлова: В этом смысле человеческое сообщество не выглядит уникальным, потому что у нас взаимоотношения очень сложные и многообразные, и есть и конкуренция очень жесткая и взаимоисключающая, и наоборот. И животные, и растительный мир идут в русле общественного взаимодействия.

Александр Марков: Совершенно верно, и там, и там разнообразные отношения.


А.Марков. Эволюция человека.

Ген альтруизма

Источник: Виталий Сараев, «Эксперт» №29 (860), 22 июл 2013г., expert.ru.

Понимание логики эволюции заставляет по-новому взглянуть на многие проблемы нашего общества

Эволюционная теория, как и объект ее изучения, не стоит на месте. Детальные исследования биохимии организмов, сравнительный анализ геномов дали серьезный толчок к пониманию развития жизни. А накопление знаний о поведении животных и его вариативности позволяет рисовать все более подробную картину антропогенеза и развивать еще недавно казавшиеся крайне смелыми направления эволюционного религиоведения и генезиса эстетики. Мы решили поговорить об этом с Александром Марковым, доктором биологических наук, ведущим научным сотрудником Палеонтологического института РАН.

Здание института на Ленинском проспекте — излет конструктивизма: еще странное, но уже не очаровательное. Высоченные потолки, загроможденный массивными шкафами кабинет, в котором все пространство плотно насыщено книгами и бумагами — даже протиснуться трудно. В воздухе аромат пыли, хлама и знаний. Уставший, еще не старый мужчина склонился над ноутбуком, на нем простенький пиджак и джинсы. Это один из самых успешных в России популяризаторов науки.

Для Александра Маркова эволюционная теория не сразу стала главным интересом. Начинал он как палеонтолог, изучающий ископаемых морских ежей. Но с появлением компьютерных баз научных данных его все больше увлекали количественные закономерности эволюции, динамика разнообразия жизни на Земле. А в 2003 году он случайно наткнулся в интернете на дискуссию креационистов — людей, верящих в сотворение мира мистическим персонажем. Существование в современном обществе подобной дикости настолько шокировало Александра, что он решил заняться популяризацией науки.

Благородство одноклеточных

— Что является единицей эволюции: особь, популяция, ген?

— Ген. Поэтому существует явление альтруизма. Им в биологии называют поведение, повышающее репродуктивный успех другой особи за счет снижения приспособленности альтруиста. Живое существо жертвует своим корыстным интересом ради другого, потому что это выгодно их генам. В основе эволюции лежит конкуренция между вариантами — аллелями одного и того же гена — за доминирование в генофонде популяции. Аллели может быть выгодно заставить одного из своих носителей пожертвовать собой, чтобы дать преимущество другим своим носителям. Ведь она существует в виде множества абсолютно одинаковых копий в популяции. И важен только конечный результат: насколько больше стало копий в следующем поколении. Эгоизм на уровне генов превращается в альтруизм на уровне особи.

— Начиная с какого уровня организации жизни появляется альтруизм?

— С самого начала.

— Микробы тоже способны на благородное самопожертвование?

— Конечно. Основной способ размножения одноклеточных организмов — деление пополам, при котором оба потомка генетически идентичны. Соответственно, если у амебы возникает мутация, которая склоняет ее к готовности жертвовать собой ради спасения двух других точно таких же амеб, то эта мутация будет поддержана отбором. Поэтому среди одноклеточных есть немало форм, для которых характерен альтруизм.

Например, бактериям Myxоcoccus xanthus свойственно сложное коллективное поведение. Они большими скоплениями устраивают коллективную «охоту» на других микробов: выделяют токсины, убивающие «добычу», а затем всасывают органические вещества, высвободившиеся при распаде погибших клеток. Когда добычи становится мало, они собираются в многоклеточные скопления и вместе строят плодовое тело, как у грибов. Создание такой сложной многоклеточной структуры требует слаженных действий миллионов отдельных бактерий. Некоторые из них превращаются в споры и могут пережить тяжелые времена, но другие должны пожертвовать собой — стать строительным материалом для плодового тела, обреченным умереть, не оставив потомства.

В таких кооперативных системах самая большая опасность — социальный паразитизм. Как только начинает развиваться кооперация и взаимопомощь, это сразу же создает очень выгодную среду для распространения социальных паразитов. Соответственно, кооператоры, если они хотят выжить, должны вырабатывать средства защиты от них. Поэтому идет эволюционная гонка вооружений между кооператорами и паразитами.

— Защитный механизм на уровне человеческого общества — мораль?

— Несомненно. У людей очень мощные системы выявления обманщиков, паразитов, нарушителей норм. Мораль прежде всего. Антрополог Робин Данбар предположил, что даже наш главнейший отличительный признак, язык, развился в первую очередь для того, чтобы обеспечить эффективное распространение информации о нарушителях общественных норм. Чтобы можно было рассказать, что какой-то член группы плохо поступил, струсил на охоте, спрятался за чужие спины или не принял участия в какой-то совместной деятельности. Тогда этот обманщик будет подвергнут осуждению, наказанию.

— То есть сплетни — это полезный социальный инструмент?

— Сплетни — это важнейший инструмент построения кооперации, борьбы с социальным паразитизмом.

— За счет чего альтруисты выживают в гонке с паразитами?

— Межгрупповая конкуренция может очень сильно способствовать распространению генов альтруизма. Если животные живут маленькими группками, которые ожесточенно враждуют друг с другом, то эффективное размножение особи зависит прежде всего не от того, насколько высок ранг этой особи в своей группе, а от того, насколько ее группа эффективна в конкуренции с другими. То есть мой репродуктивный успех зависит не от того, насколько я умнее и сильнее своих десяти товарищей, а от того, насколько вся наша группа в целом успешна в конкуренции с другими группами.

В этом случае гены альтруизма могут распространяться даже без помощи родственного отбора. Даже если степень родства охотников внутри группы не больше, чем степень родства любых двух произвольно взятых охотников, все равно острая межгрупповая конкуренция позволяет генам кооперации, альтруизма, взаимовыручки распространяться в генофонде.

— То есть более склонные к эгоизму группы погибают в конкуренции с более альтруистичными. А когда человечество прониклось выгодой благородства?

— В интервале от четырех до двух миллионов лет назад наши предки осваивали жизнь в открытой саванне. Причиной послужили и климатические изменения, которые способствовали расширению саванн, и их более высокая продуктивность по сравнению с тропическими лесами — в них и сейчас очень много мяса ходит. Наши предки заняли нишу падальщиков, занятых добычей мяса мертвых крупных копытных. Саблезубые хищники не могли как следует обглодать свою добычу, а выедали только мягкие части и бросали недоеденную тушу. Но конкуренция была очень суровая, нужно было соревноваться с другими падальщиками, например с гигантскими гиенами, и разными группами гоминидов: поздними австралопитеками и ранними Homo, такими как Homo habilis.

Люди жили небольшими группами, которые почти всегда активно враждовали друг с другом. И это могло способствовать распространению генов внутригруппового альтруизма, взаимопомощи, кооперации: один за всех и все за одного. Но это относится только к своим, а к чужакам должна была, наоборот, развиваться ненависть, враждебность, к ним нельзя было относиться как к людям, как к равным себе. Их нужно было дегуманизировать, чтобы обеспечить своим детям кусок падали.

— Иными словами, человеческое понимание добра и зла возникло в результате перехода людей к питанию падалью?

— Да. Хотя я рассказываю, серьезно упрощая, но аналогичные вещи намечаются сейчас и у шимпанзе, у которых тоже имеют место межгрупповые конфликты, не такие, конечно, кровопролитные и жестокие, как у людей. Но и до смертоубийства доходит. Группы шимпанзе патрулируют свою территорию, обходят границы; если они встречают чужака — члена соседней группы, они могут его избить до смерти, потом разорвать на куски и съесть все вместе. Причем это делается совершенно безэмоционально.

Это, по-видимому, было характерно и для наших предков, которые тоже практиковали каннибализм. Его древнейшие следы найдены в Испании, где около миллиона лет назад жили Homo antecessor. Они ели людей точно так же, как любую другую добычу, разделывали тело теми же приемами и теми же каменными орудиями. Мясо и мясо. Дегуманизация — это свойственно и современным конфликтам: войнам, геноцидам.


Александр Марков смотрит на людей с интересом эволюциониста.

— Но ведь мы становились добрее по мере убийства себе подобных?

— Да. Доказано, что парохиальный, то есть направленный только «на своих», альтруизм мог развиваться только в комплексе с ксенофобией — враждебностью к чужакам. Их сочетание обеспечивает наибольшие шансы на выживание и успешное размножение особи. И современные аналогии вполне очевидны. Ничто так не сплачивает коллектив, как совместное противостояние другим коллективам. И в Новой истории множество внешних врагов — обязательное условие устойчивого существования тоталитарных империй, и надежное средство «сплочения» населения в альтруистический муравейник, формирования патриотизма и готовности пожертвовать собой.

— Душевные качества передаются с генами?

— Исследования последних лет показали, что моральные качества людей в значительной мере определяются генами, а не только воспитанием. Склонность к добрым поступкам, доверчивости и благодарности имеет в значительной мере генетическую природу. Наблюдаемые у людей различия по степени доверчивости и благодарности как минимум на 10–20 процентов заданы генетически.

— Все ли сообщества приматов иерархичны?

— Сообщества приматов очень разнообразны по организационным формам: от жестко выстроенных иерархий до вполне эгалитарных групп. Уровень иерархичности группы обезьян влияет на проявление альтруистического поведения: готовность делиться пищей, делать груминг — вычесывать друг другу шерсть. Это используется для поддержания дружеских связей. В более эгалитарных группах больше распространены взаимные услуги. А в деспотических группах только однонаправленный поток услуг от низших к высшим, то есть подчиненные пытаются ублажить начальство. И нет места кооперации и взаимовыгодному обмену.

— А от каких факторов зависит степень демократии?

— Немалую роль играет случай — то, из особей с какими характерами сформирована группа. А из системных факторов главный — достаток пищи. Он варьирует организацию даже у одного и того же вида обезьян. Например, у некоторых видов павианов в голодные времена, в сухой сезон, образуются жесткие деспотические коллективы. А в более сытые, изобильные времена деспотизм слабеет, в группах больше равенства и свободы. Если еды не хватает, более сильные особи будут стараться монополизировать то, что есть, отобрать у слабых. Если только есть физическая возможность монополизировать.

Хорошие опыты на эту тему были проведены с обезьянами в неволе. Например, старшему самцу в группе давали еды с избытком. Он ее раздавал другим особям, кормил всех — добрый вожак-популист. Но он бы и не мог ее сохранить, не мог охранять ее день и ночь, поэтому использовал излишки пищи для того, чтобы повысить свой авторитет в группе. А потом этому же самому самцу кроме избытка пищи выдали сундук с ключом и научили запирать. Его поведение тут же изменилось: он теперь никого больше не кормил, запирал всю жратву в сундук и носил ключ с собой. Вся его доброта закончилась, как только появилась возможность монополизировать ценный ресурс.

Мера человечности

«Ответом на ваш вопрос может стать небольшой курс из 12–15 лекций» — с этой фразы Александр начинает почти все ответы. Он несколько суток практически не спал, но после каждого вопроса его взгляд вновь оживает, и он с энтузиазмом начинает быстро перебирать в своем ноутбуке десятки презентаций курсов лекций, показывая примеры и иллюстрации.

— Мы и другие высшие животные испытываем разные эмоции?

— Практически все эмоции, которые мы можем найти у людей, есть в животном мире, кроме отвращения. Это чисто наше, человеческое. И предполагают, что отвращение сначала возникло для обслуживания чисто гигиенических функций, в связи с переходом наших предков от кочевой жизни к постоянным базам.

Еще Дарвин первым обратил серьезное внимание на сходство выражения эмоций у человека и у других животных и даже написал об этом отдельную книгу. У человекообразных обезьян есть большинство тех эмоций, которые испытываем и мы. Когда они злятся, радуются, удивляются, когда мама с любовью смотрит на своего детеныша — это все вполне узнаваемые эмоции. Мимика может отличаться, но, как правило, нам не составляет труда понять, что чувствует обезьяна, какое у нее настроение.

— Зачем нам эмоции?

— Надо различать собственно переживания, которые испытывает живое существо, и то, как и зачем оно их выражает. Информировать соплеменников о своих эмоциях нужно в качестве сигнальной, координирующей функции. Если говорить о внутренних переживаниях, то эмоции — это регулятор поведения. Каждое живое существо, встречаясь с каким-то внешним стимулом, должно постоянно решать задачу: то, что я воспринимаю сейчас, — это хорошо и надо к этому приблизиться или это плохо и надо от этого удалиться? Это базовая задача, которую надо решать даже одноклеточным.

— То есть в основе поведения всего живого решение бинарных задач?

— Да. С чего начинается вообще всякое поведение: к одним стимулам мы хотим приблизиться, а от других хотим уйти. В мозге у всех позвоночных есть так называемая система внутреннего вознаграждения, которая на базовом уровне должна отличать добро от зла, подсчитывать плюсы и минусы и принимать решение, что нам делать с этой ситуацией. Это очень древняя система — даже у самых просто устроенных животных поведение регулируется практически теми же самыми нейрохимическими веществами, что и у высших. Например, дофамин, серотонин и другие нейротрансмиттеры участвуют в обучении и в системе вознаграждения практически у всех животных: от человека до круглого червя Caenorhabditis elegans. У него пептид, сходный с окситоцином, регулирует половое поведение, заставляет самца искать, с кем бы ему спариться. У нас окситоцин стимулирует дружеские отношения, доверчивость, любовь матери к детям. Введи это вещество самцу elegans — он полезет спариваться. Введи нам — нам захочется всех любить и обнимать.

— В одной из своих книг вы задали читателям загадку: человек бьет все рекорды среди приматов по размеру пениса — о каких особенностях жизни наших предков свидетельствует огромный пенис? О каких же?

— По строению половых органов приматов можно многое сказать об устройстве семьи. Для видов с гаремной системой, как гориллы и орангутаны, характерны маленький пенис и маленькие семенники. Потому что самец конкурирует за самок очень энергично и активно, но его преимуществами являются физическая сила, мощные мускулы и острые клыки. После того как самец гориллы или орангутана победил и прогнал всех конкурентов, дальше в отношениях с самками уже никакой конкуренции нет и самцу не требуются ни большие семенники, ни здоровенный пенис. Вполне достаточно, чтобы было там что-то по минимуму.

У шимпанзе промискуитет: каждая самка спаривается со многими самцами в группе. И в этой ситуации начинается конкуренция на уровне спермы. Шанс стать отцом больше у тех самцов, которые производят больше спермы, то есть у тех, у кого больше семенники. Поэтому у промискуитетных видов они гигантские. Семенники шимпанзе раза в три больше, чем человеческие. Пенис у шимпанзе побольше, чем у гориллы, длиннее, но все же не очень длинный и очень тонкий.

А человек не выделяется среди человекообразных обезьян по размеру семенников, они небольшие, примерно такие же, как у гориллы, — средненькие семенники. А вот пенис огромный. У обезьян такого не встречается. Можно предположить, что это следствие жизни в группе, состоящей из нескольких моногамных супружеских пар, как одна из адаптаций для снижения вероятности супружеских измен. Чтобы половой акт доставлял больше удовольствия самке, у которой тогда будет выделяться окситоцин, который стимулирует привязанность к этому конкретному самцу. Чтобы она больше мужа любила и у нее не слишком часто возникало желание ему изменять.

— А как проблему верности решают другие приматы?

— Группа, состоящая из нескольких моногамных пар, — это необычная штука для человекообразных обезьян. Есть кроме нас еще одни моногамные обезьяны — гиббоны, но у них группа состоит только из одной пары: самец, самка и их дети. Самка гиббона, когда видит, что к ее мужу приближается другая самка, сразу атакует потенциальную конкурентку. Чтобы ужились в одной группе несколько моногамных семей, у них должен быть развит социальный интеллект, понижена агрессия, должна иметься высокая склонность к кооперации. Антрополог Лавджой считает, что и прямохождение развилось для того, чтобы самцы могли переносить пищу на большие расстояния — своей жене.

Сейчас идет активный поиск генов человечности: сравнивают геном обезьян и человека и ищут отличия — что именно сделало нас людьми. Одно из изменений — исчезновение кератиновых шипиков на пенисе, которые есть у большинства млекопитающих. К ним подходят чувствительные окончания нервов, и они нужны для того, чтобы самец мог побыстрее кончить. Ведь в промискуитетном обществе жизнь неспокойная, тяжелая и особо растягивать удовольствие никто не старается. В ходе антропогенеза у нас закрепилась мутация, которая лишила человеческих самцов шипиков. Почему она оказалась полезной? Потому что это продлевало половой акт, что позволяло обоим участникам выделить побольше окситоцина и получше привязаться друг к другу, способствовало укреплению семьи.

— В чем выгода семьи по сравнению с промискуитетным сообществом?

— Когда у наших предков изменился образ жизни в связи с переходом из густых тропических лесов в более разреженные, потом в саванну, самке в одиночку стало совсем уж трудно выращивать потомство. Тогда получила распространение сначала стратегия «секс в обмен на пищу», популярная у многих других видов приматов. Самки становятся заинтересованными в том, чтобы надолго привязать к себе самца. Самец — в том, чтобы самка ему не изменяла, чтобы его энергия тратилась на выращивание именно его детей, а не чьих-то. Проблема промискуитетного сообщества в неясности вопроса с отцовством. Так возникает взаимный интерес, и постепенно формируются моногамные семьи, развиваются специальные адаптации. Например, скрытая овуляция: у людей нельзя определить по внешнему виду самки, готова ли она к зачатию, в отличие от наших ближайших родственников — шимпанзе и бонобо. Чтобы не рисковать, что самец уйдет к другой, если та будет рекламировать овуляцию. И самка способна заниматься сексом практически постоянно, чтобы не потерять интерес самца.

Мужчина в принципе в большей степени, чем женщина, заинтересован во внебрачных связях. То же самое у моногамных птиц. Это было удивительное открытие генетиков, обнаруживших, что большинство видов птичек, которые издавна считались образцами супружеской верности, в своих гнездах имеют значительный процент птенчиков не от того самца.

— То есть лебединая верность совсем не такая лебединая?

— По-настоящему верных видов моногамных птиц оказалось очень мало, а большинство только вид делают. Это так называемая социальная моногамия — пара живет семьей, заботится о птенцах, но при этом и жена вполне может гульнуть, и самец своего не упустит. Только жена отвернется — он летит на край участка и давай петь, призывая какую-нибудь пролетающую самочку.

Причина такого поведения — в основе теории полового отбора. Сперматозоидов много, они дешевые. Поэтому самец потенциально может оплодотворить бешеное количество самок. А яйцеклетки дорогие, это более дефицитный ресурс. Поэтому для самца спариться с двадцатью разными самками — это большой репродуктивный выигрыш, а для самки двадцать разных партнеров не дают больше детей. Хотя и самка тоже по-своему может быть заинтересована во внебрачных связях. Например, если мужа она выбирает по признаку «заботливый отец», чтобы он хорошо ухаживал за детенышами, то отца своим детям она может выбрать по признаку «опытный соблазнитель чужих жен».

— Значит, нужно создавать семью с лохом, а оплодотворяться опытным соблазнителем?

— Да, это одна из эффективных женских репродуктивных стратегий. Поскольку сыновья унаследуют качества своего отца, а соблазнители чужих жен оставляют в среднем больше потомства, то самка тоже получает репродуктивный выигрыш. Такая стратегия будет способствовать выработке у самцов способов защиты от этого. Например, у этих самых лохов развивается чувство ревности.

Эволюция мистики

Александр Марков несколько раз порывается прервать разговор — дома его ждут результаты собственного репродуктивного успеха. Но тема эволюционных предпосылок изобретения религии дает нам еще полчаса. Александр напряженно задумывается: его беспокоит, что краткие ответы на фундаментальные вопросы могут выглядеть недостаточно убедительными. Тема религии весьма болезненна для многих наших сородичей. Однако, несмотря на всю сложность роли религии в обществе, у нее есть биологические предпосылки. Когда-то и человеческий язык казался феноменом, недоступным естественнонаучному подходу. Но анатомы обнаружили центры речи, а биологи изучают языки пчел и муравьев и успешно учат обезьян языку глухонемых. О сколько-нибудь полной картине зарождения религий говорить еще рано, но даже те фрагментарные знания, что есть сейчас, уже интригуют. В итоге Марков решается: «Все детали и научные статьи опубликованы в интернете. Если кто-то захочет — легко найдет».

— Мистический взгляд на мир свойствен только человеку?

— Есть наблюдения, которые позволяют говорить, что у обезьян тоже могут быть какие-то представления о загробной жизни, например у шимпанзе. Но это слабые зачатки. Вера в богов и потусторонний мир хорошо развита только у людей.

Но суеверия и ритуалы у животных найти легко: живое существо систематически и с необъяснимым упорством выполняет какие-то бессмысленные действия, которые не приносят никакого эффекта. Примеры в человеческом обществе всем известны. А что касается других животных, то, оказывается, очень просто развить ритуальное поведение в эксперименте, когда они не понимают причинно-следственных связей. Известен эксперимент с голубями. Их держали в клетках, пища подавалась через случайные промежутки времени, и голубь никак не мог на это повлиять. Это стрессовая ситуация для животного, если совершенно непредсказуемо, когда появится пища. Поэтому все птицы «нашли» какую-то закономерность. Если голубь перед тем, как появилась пища, клевал стенку, то он запоминает это и начинает клевать ее, когда он голоден. Чаще всего это не срабатывает, но иногда случайно совпадает: опять пища появляется, когда он клюет стенку. И тут уж голубь окончательно убеждается: чтобы добиться появления пищи, нужно изо всех сил клевать стенку. Другой голубь прыгал на одной ножке, когда появилась пища, и так далее. Мозг пытается найти хоть какую-то закономерность и использует первое, что подвернется. Так возникает ритуальное поведение.

— Зачем нужны боги с точки зрения эволюционного религиоведения?

— В эволюционном религиоведении есть два основных течения. Первое: религия — случайный, побочный и не обязательно полезный продукт эволюционного развития каких-то других свойств человеческого мышления. По мнению Ричарда Докинза, известного популяризатора науки, религия — это и вовсе специфический вирус мозга. Ведь распространение компьютерных вирусов, обычных вирусов и всевозможных суеверий основано на одном и том же механизме. Все это фрагменты информации, которые могут самопроизвольно распространяться в системах, предназначенных для исполнения и копирования определенных инструкций. Человеческий мозг, особенно детский, специально приспособлен для усвоения, выполнения и последующей передачи другим людям инструкций. Всем известный пример вирусов мозга — «письма счастья».

Второе направление: склонность человеческого мозга к генерации и восприятию религиозных идей — полезная адаптация. Был ряд исследований, проверявших полезное влияние религий на альтруизм и устойчивость сообществ. Но доказать влияние религиозности на альтруизм пока не удалось.

Интересные результаты дал анализ замкнутых религиозных и светских общин, которых много появилось в США в XIX веке. Религиозные общины в среднем просуществовали дольше, чем светские. Но это различие было обусловлено лишь наличием ритуалов, таких как посты, воздержания, обряды. Именно ритуалы, а не какие-то другие аспекты религии играют, по-видимому, главную роль в обеспечении устойчивости общины.

При сравнительном анализе близнецов было показано, что склонность к мистике в значительной мере наследственна. Она примерно на 40 процентов определяется генами, остальное — условиями среды, при этом влияние семьи статистически не значимо. Специфического «религиозного центра» в мозге не обнаружено. Зато был найден небольшой участок в задней нижней части левой и правой теменных долей, отвечающий за обуздание склонности к мистическому. В 2010 году итальянские нейробиологи установили, что при удалении этого участка мозга у пациентов заметно возрастает склонность к мистическим переживаниям.

— А с какими особенностями человека как вида соотносится склонность к мистике?

— У нас очень развито стремление к пониманию мотивов окружающих. Это связано со спецификой человеческого мозга, который развивался в первую очередь как инструмент для решения социально ориентированных задач. В связи с усложнением социальных взаимоотношений нам нужно было хорошо понимать сородичей: какие у них мотивы, намерения, как они отреагируют на тот или иной ваш поступок. Для этого нужно то, что в английской литературе называется Theory of mind — модель психического состояния другой особи. Она строится на основе модели собственной психики, что обусловлено чисто неврологическими причинами. У нас очень много «зеркальных» нейронов, которые возбуждаются одинаковым образом, когда мы сами что-либо делаем и когда мы видим, как другой человек это делает. Если нас уколоть в руку, у нас возбуждаются определенные нейроны в мозге, которые реагируют на боль. Они же срабатывают и когда мы смотрим, как другому человеку колют руку иголкой.

Научившись моделировать психику соплеменников, мы пытаемся распространить это умение на другие окружающие нас объекты. Побочным следствием склонности все одушевлять является одушевление покойников. Нам трудно понять, что человек умер и перестал существовать. Поэтому у людей развилось такое необычное отношение к мертвецам. Для первобытного человека с гипертрофированной склонностью к моделированию, со слабой способностью к пониманию причинно-следственных связей и неразвитой наукой отличить мертвого от живого была, в общем, сложная задачка.

Кроме того, по мере развития общественных форм существования у нас появилось умение вступать в социальные отношения с лицами, в данный момент отсутствующими. Без этого не смогли бы существовать большие организованные коллективы. Даже если рядом с нами нет вождя племени, мы все равно не рискнем его ослушаться, без этого невозможно поддержание порядка. Способность поддерживать отношения с образом отсутствующего человека — полезнейшая адаптация. 

«Биологическая эволюция альтруизма в человечестве еще не закончена»

Сравнение поведения одно- и разнояйцевых близнецов, а также неродственных людей в игре на доверие позволило ученым оценить степень влияния на доверчивость и благодарность следующих трех групп факторов.

1. Генетические факторы. У однояйцевых близнецов все гены полностью идентичны. У разнояйцевых близнецов, как у обычных братьев и сестер, абсолютно идентична в среднем лишь половина генома, а во второй половине могут быть различия по полиморфным локусам. Наконец, у неродственных людей различия могут быть во всех полиморфных локусах.

2. Общие внешние факторы — те условия воспитания, которые являются одинаковыми для близнецов, воспитываемых в одной семье. Ранее высказывалось предположение, что родители могут более «одинаково» воспитывать однояйцевых близнецов, чем разнояйцевых, усиливая тем самым сходство первых и различие вторых. Но это предположение не подтвердилось: было показано, что в тех случаях, когда родители по ошибке считают своих разнояйцевых детей однояйцевыми, это не приводит к увеличению сходства в поведении близнецов.

3. Различающиеся внешние факторы — ранее высказывалось предположение, что родители могут более «одинаково» воспитывать однояйцевых близнецов, чем разнояйцевых, усиливая тем самым сходство первых и различие вторых. Но это предположение не подтвердилось: было показано, что в тех случаях, когда родители по ошибке считают своих разнояйцевых детей однояйцевыми, это не приводит к увеличению сходства в поведении близнецов.

Оказалось, что три группы факторов влияют на степень доверчивости в пропорции 0,20:012:0,68 у шведов и 0,10:0,08:0,82 у американцев; на степень благодарности — в пропорции 0,18:0,17:0,66 у шведов и 0,17:0,12:0,71 у американцев.

Таким образом, самое большое влияние оказывают различающиеся внешние факторы в комплексе со всеми случайностями и ошибками; на втором месте — гены, на третьем — общие внешние факторы (то есть семья). Применение дополнительных статистических процедур позволило показать, что ролью последних вообще можно пренебречь без особых потерь — модели, объясняющие наблюдаемую вариабельность только на основе генов и различающихся факторов, справляются со своей задачей не хуже, чем модели, учитывающие все три группы факторов. Однако если исключить из модели гены или различающиеся факторы, качество модели снижается очень резко.

Таким образом, наблюдаемые различия по степени доверчивости и благодарности как минимум на 10-20% предопределены генетически. Это очень серьезный вывод, имеющий далеко идущие последствия. Значит, не все зависит от воспитания и опыта — кое-что осталось и на долю генов. Есть люди, от рождения более склонные доверять другим и вознаграждать за оказанное доверие, и есть недоверчивые от природы, не склонные тратить много ресурсов на выражения благодарности.

Это означает также, что биологическая эволюция альтруизма в человечестве еще не закончена. В популяции сохранился полиморфизм по генам, определяющим большую или меньшую склонность к кооперативному поведению и взаимному доверию. Можно предположить, что в разных природных, социальных и экономических условиях естественный отбор благоприятствует то доверчивым кооператорам, то недоверчивым и эгоистам, и переменчивость этих условий способствует сохранению полиморфизма.

Есть и другой вариант объяснения, основанный не на переменчивости условий, а на частотно-зависимом «балансирующем» отборе. Чем больше кругом доверчивых альтруистов, тем выгоднее быть «недоверчивым», паразитируя на чужой доброте; но если паразитов становится много, их стратегия оказывается уже не столь выгодной, да и общество начинает воспринимать их как реальную угрозу и вырабатывать меры для обуздания эгоизма.

Может показаться, что 10-20% — это пустяк по сравнению с влиянием различающихся внешних условий . Однако авторы отмечают, что полученные ими оценки влияния генов на доверчивость и благодарность, скорее всего, сильно занижены. Во-первых, в категорию различающихся внешних факторов попали все случайности и ошибки. На решение игрока могла повлиять какая-нибудь мелочь — случайно пришедшая в голову мысль, воспоминание, пролетевшая за окном муха. Если бы каждый испытуемый участвовал в нескольких играх с разными партнерами, результаты почти наверняка показали бы более значительную роль наследственности (а также и общих внешних факторов). Но в проведенных экспериментах каждый испытуемый участвовал только в одной игре с одним-единственным партнером.

Во-вторых, использованные учеными статистические модели основывались на предположении об отсутствии ассортативного скрещивания по исследуемым признакам (ассортативное скрещивание предпочтительное скрещивание генетически сходных особей). Иными словами, предполагалось, что люди с равной вероятностью вступают в брак как с доверчивыми и благодарными, так и с недоверчивыми и неблагодарными партнерами, независимо от того, к какой категории относятся они сами. Если же на самом деле кооператоры предпочитают вступать в брак с другими кооператорами, а эгоисты — с эгоистами, то различия между разнояйцевыми близнецами по «генам доверчивости» в действительности меньше, чем предполагалось в моделях (поскольку их родители более сходны между собой по этим генам) . Это должно было привести к занижению полученных оценок роли наследственности (влияние генов частично было интерпретировано как влияние воспитания). Одним словом, весьма вероятно, что в действительности гены обуславливают более 20% имеющихся различий по степени доверчивости и благодарности.

Авторы отмечают, что специалистам в области гуманитарных наук может показаться неожиданным вывод о том, что генетические различия сильнее влияют на вариабельность кооперативного поведения, чем различия в общих внешних факторах. Однако это вполне соответствует тем выводам, к которым пришли в последние годы специалисты по генетике поведения. В 2000 году Эрик Туркхеймер сформулировал «три закона генетики поведения» (Turkheimer, 2000), второй из которых гласит, что эффект воспитания в одной и той же семье обычно менее значителен, чем влияние генов.

**********

Закон первый. Все поведенческие признаки людей — наследственные, то есть в какой-то мере зависят от генов.

Закон второй. Эффект генов сильнее, чем эффект воспитания в одной семье.

Закон третий. Значительная часть вариабельности людей по сложным поведенческим признакам не объясняется ни генами, ни влиянием семьи (Тurkheimer, 2000).

**********

Все это выглядит довольно неутешительно для родителей: получается, что от воспитания в семье «кооперативные» качества ребенка зависят лишь в очень малой степени. Заметно большее влияние оказывают гены, еще большее — те внешние факторы и жизненный опыт, на которые семья повлиять не может. Практический вывод из этого очень простой. Если вы хотите, чтобы ваши дети были добрыми, лучше не стройте лишних иллюзий о «правильном воспитании», а выбирайте себе доброго брачного партнера — так будет надежнее”.

Марков А. «Эволюция человека. Обезьяны, нейроны и душа». М.: Астрель: CORPUS, 2011. Стр. 173-190.

Эволюционные корни справедливости

Источник: Русская планета, rusplt.ru, 18 сентября 2014, 00Александр Телишев


Шимпанзе делят добычу. Фото: Sarah Brosnan and the Keeling Center / Comparative Medicine and Research of MD Anderson Cancer Center

Потребность в долгосрочной кооперации с сородичами породила чувство справедливости в человеке, считают антропологи

Присущее даже годовалым детям чувство справедливости и умение беспристрастно оценивать поступки других людей возникло благодаря тому, что эта способность была необходима нашим предкам для нормального функционирования долгосрочных «союзов» с другими особями в стае или группе, которые способствовали самому оптимальному распределению ресурсов и максимальному выживанию их членов. К такому выводу пришли антропологи, десять лет наблюдавшие за поведением животных в аналогичных ситуациях и представившие свои выводы в статье в журнале Science.

«Чувство справедливости является базисом для многих аспектов общественной жизни, начиная от разницы в уровнях зарплат и заканчивая международными отношениями. Нас заинтересовал следующий факт: человек никогда не довольствуется имеющимся, даже если наличных ресурсов и еды вполне достаточно для нормальной жизни, если кто-нибудь другой имеет больше. Мы предположили, что это происходит по причине относительного, а не абсолютного характера эволюции. К примеру, если вы сотрудничаете с человеком, который извлекает больше выгоды из союза с вами, чем вы сами, он будет достигать большего успеха в жизни за ваш же счет. Поэтому мы проверили, насколько часто и сильно другие кооперативные виды животных реагируют на несправедливость», — объясняет Сара Броснан из Университета Джорджии в Атланте (США).

Броснан и ее соавтор Франс де Вааль из Университета Эмори в Атланте, знаменитый антрополог и специалист по психологии животных, на протяжении десяти лет пытались найти ответ на этот вопрос. Они начали свои эксперименты с самых близких к человеку животных — приматов, однако достаточно быстро переключились и на более далеких от нас млекопитающих — собак, слонов. Опыты проводили и с птицами, например, с воронами. В статье, опубликованной сегодня в Science, они подвели итог этих исследований.

Первое свидетельство того, что и животные обладают чувством справедливости, де Вааль и Броснан нашли в 2003 году во время экспериментов с участием мартышек-капуцинов. Эти опыты были крайне простыми и наглядными. Ученые усаживали по две обезьяны в клетки, в которых находились лотки с пластиковыми жетонами, которые примат мог обменять на кусочек еды. В некоторых случаях еда, которую антропологи выдавали капуцинам, отличалась: одна обезьяна получала виноградины, а вторая — кусочки огурцов. Как оказалось, мартышки, получавшие только огурцы, очень хорошо понимали различие в «несправедливости» наград со стороны ученых и очень быстро отказывались принимать корм, бросаясь кусочками овощей в экспериментатора.

Аналогичные результаты были получены и в ходе чуть более сложных экспериментов с шимпанзе, которых ученые научили играть в простейшую экономическую игру «Ультиматум» — классический психологический тест, который используется для оценки того, насколько сильно развито чувство справедливости у детей. Параллельно ученые провели аналогичный эксперимент, участие в котором приняло два десятка детей в возрасте от двух до семи лет.

В этой игре участвуют два игрока, исполняющих разных роли. Экспериментаторы выдают первому из них небольшое количество еды или денег и спрашивают, какую часть из них он готов отдать партнеру. В том случае если второй участник недоволен решением своего товарища, он вправе отказаться от дележки подарка, и тогда оба игрока остаются ни с чем.

Авторы статьи несколько упростили игру, сделав ее доступной для понимания приматов и маленьких детей. Вместо денег или еды ученые позволяли первому участнику выбрать пластиковую игрушку, одна из которых соответствовала равному разделению подарков, а вторая — нечестному. Обезьяна или ребенок должны были передать ее второму участнику, который либо обменивал ее на еду или наклейки у экспериментаторов, или отказывался от обмена.

Первоначально практически все шимпанзе выбрали нечестный вариант раздела подарка, однако серия отказов со стороны их партнеров в соседней клетке заставила их делить добычу пополам. В целом, обезьяны выбирали честную дележку более чем в 50% случаев, что сопоставимо с результатами, которые показывают взрослые люди в этой игре.

В последующие годы ученые провели еще девять серий опытов с другими приматами и иными животными, не все из которых оказалась способны к оценке справедливости поступков. Когда Броснан и де Вааль сравнили результаты экспериментов, социальность и характер поведения животных, они обнаружили, что это чувство было характерно только для тех видов приматов и млекопитающих, которым постоянно приходится контактировать и сотрудничать с другими особями, не связанными с ними родственными узами. К примеру, ученым удалось найти зачатки чувства справедливости у социальных обезьян — шимпанзе, бонобо и макак, но не у приматов, ведущих одиночный образ жизни — орангутангов и мартышек-саймири.


Мартышки-капуцины делят добычу. Фото: Frans de Waal

Другой, не менее важной стороной этого качества является то, пишут авторы исследования, что человек может добровольно отдать или поделиться полученными ресурсами в том случае, если по воле обстоятельств он может получить или уже получил больше добычи, чем его союзник или партнер. Дальнейшие опыты антропологов показали, что это умение почти не встречается среди животных, оно характерно лишь для людей и высших приматов.

Почему шимпанзе и некоторые другие приматы отказываются от возможности получить больше еды, чем их партнер? По всей видимости, как считают ученые, они понимают, что подобное действие подрывает доверие со стороны партнера и делает его менее склонным к сотрудничеству в будущем. Таким образом, обезьяны жертвуют сиюминутной выгодой в обмен на долгосрочное и постоянное сотрудничество, способное принести гораздо больше плодов.

«Отказ от варианта развития событий, который заведомо будет выгоден для вас, для того, чтобы получить долгосрочные плюсы от постоянных отношений с партнером требует не только способности мыслить о будущем, но и умения контролировать себя, без которого невозможно отказаться от личной выгоды. Многие социальные животные умеют распознавать несправедливость, если они сами получают меньше, чем их партнер, но очень небольшое число видов смогло совершить "прыжок" ко второй части этого умения, без которого полноценное чувство справедливости не работает», — продолжает Броснан.

Все это указывает на то, как считают авторы статьи, что чувство справедливости развилось у предков человека, шимпанзе и некоторых других высших приматов благодаря тому, что долгосрочная кооперация, для нормального функционирования которой нужно это умение, была чрезвычайно выгодной и критически важной для выживания предков современных гоминид. На большое значение этого умения в эволюции человека, подчеркивают антропологи, указывает и то, как рано оно начинает проявляться во время роста ребенка.


Александр Марков о религиозном мышлении.

Побочный продукт психики

“Люди отличаются от других приматов способностью образовывать очень большие коллективы (объединения, коалиции) неродственных индивидуумов. Это чрезвычайно ресурсоемкое в интеллектуальном плане поведение. У приматов имеется положительная корреляция между размером мозга и максимальным размером социальной группы. На основе этой корреляции можно рассчитать, что человеческий мозг в состоянии обеспечить эффективное функционирование группы из 150 индивидов, но не более. Между тем люди издавна — по крайней мере с начала перехода к производящему хозяйству около 10 тыс. лет назад — образуют куда более многочисленные коллективы, и это во многих случаях дает им огромное адаптивное преимущество.

У обезьян уходит так много интеллектуальных ресурсов на общественную жизнь, потому что они полагаются на механизм взаимного альтруизма («ты мне — я тебе»), а для этого нужно каждого сородича знать лично, поддерживать с ним какие‑то взаимоотношения, помнить историю этих отношений и знать «моральную репутацию» каждого члена коллектива.

Мозг человека не мог увеличиваться до бесконечности, поэтому пришлось вырабатывать специальные адаптации, чтобы сделать возможным функционирование больших коллективов, в которых не все знают друг друга лично. Одной из таких адаптаций стала способность подавать, распознавать и высоко ценить сложные, дорогостоящие и трудноподделываемые сигналы, смысл которых — «я свой», «я один из вас», «я хороший», «мне можно доверять».

Религии сумели использовать к своей выгоде и это свойство человеческой психики. Неслучайно во многих религиях придается большое значение самым «дорогостоящим», изнурительным ритуалам, а также верованиям, которые кажутся чуждыми и нелепыми представителям всех прочих религиозных групп. Часто считается доблестью верить во что‑то особенно нелепое как раз потому, что в это так трудно поверить. Люди таким образом доказывают другим членам группы собственную лояльность и готовность следовать групповым нормам просто потому, что «так у нас принято».

Буайе допускает, что в будущем наука сможет найти факты, подтверждающие адаптивную (приспособительную, полезную) роль предрасположенности человека к принятию религиозных идей. Пока же, по мнению исследователя, большинство данных указывает скорее на то, что религиозное мышление есть неизбежное следствие (читай: побочный продукт) определенных, в том числе адаптивных, свойств нашей психики. Такими же «побочными продуктами», по мнению Буайе, являются музыка, изобразительное искусство, мода и многие другие аспекты культуры. Религия успешно использует в собственных интересах особенности человеческого мышления благодаря своему умению производить так называемые сверхстимулы. Изобразительное искусство предоставляет нам более симметричные и насыщенные образы, чем те, что можно наблюдать в реальности. Религия же предоставляет нам упрощенные, идеализированные и «концентрированные» образы отсутствующих важных личностей, усиленные и стилизованные комплексы «защитных действий».

Таким образом, происхождение религии не является чем‑то абсолютно уникальным, да и в мозге нет специального отдела, «заведующего» религиозными идеями. Разные мозговые структуры отвечают за разные аспекты религиозного мышления и поведения (моделирование отношений с отсутствующими или воображаемыми лицами, ритуализованные действия, демонстрации лояльности). По мнению Буайе, идея бога кажется нам убедительной по одним причинам, ритуалы привлекательны по другим, моральные нормы кажутся «естественными» по третьим.

Буайе подчеркивает, что современные научные данные вступают в противоречие с одним из ключевых утверждений большинства религий, а именно с утверждением о том, что у истоков существующих религиозных систем лежали факты прямого вмешательства со стороны божества (явления народу, чудеса). Научные данные свидетельствуют, что для возникновения религий не нужно никаких чудес. Единственное, что необходимо для появления веры в сверхъестественные существа, — это нормальный человеческий мозг, обрабатывающий информацию естественным для себя образом.

Все эти факты, скорее всего, ничуть не поколеблют убежденность верующих в истинности их веры. По мнению Буайе, религиозное мышление — это самая удобная, естественная для человека форма мышления, не требующая от мыслящего индивида специальных усилий. Неверие в потусторонние силы, напротив, требует сознательной и упорной работы над собой, работы, которая направлена против наших естественных психических склонностей. Поэтому, по мнению Буайе, неверие — это не тот товар, который с легкостью найдет себе массового потребителя.

Для правильного понимания этих идей следует иметь в виду, что «естественное» не обязательно значит «хорошее», «правильное» или «полезное». На таком примитивном толковании эволюционных закономерностей человечество не раз спотыкалось (достаточно вспомнить кошмарные последствия увлечения евгеникой в первой половине XX века), так что не стоить повторять старые ошибки”.

Марков А.В. «Эволюция человека. Обезьяны, нейроны и душа». М.: Астрель: CORPUS, 2011. Стр. 440-442.

Чем сложнее задача, тем крепче вера в правильность ошибок

Чем сложнее задача, тем крепче вера в правильность ошибок

“Некоторые животные, такие как крысы и обезьяны, умеют с грехом пополам оценивать вероятность ошибочности собственных решений. Люди тоже это умеют, и тоже, как выясняется, не очень хорошо.

Так, психологи из Флорентийского университета, проведя серию экспериментов на людях, установили, что иногда по мере усложнения задачи растет не только число ошибок, но и уверенность в собственной правоте у тех, кто эти ошибки совершает (Baldassi et al, 2006). Испытуемым в течение 200 миллисекунд показывали рисунок, на котором среди нескольких одинаковых вертикальных отрезков был один наклонный. Требовалось определить, в какую сторону (влево или вправо) он наклонен, а также оценить величину наклона. Сложность задачи регулировалась числом вертикальных «отвлекающих» отрезков, среди которых нужно было отыскать один наклонный.

Исследование выявило две закономерности. Первая из них — вполне предсказуемая — состояла в том, что с ростом числа вертикальных отрезков на рисунке испытуемые чаще ошибались, то есть говорили, что наклонный отрезок был наклонен вправо, когда он в действительности был наклонен влево, и наоборот. Вторая закономерность оказалась более неожиданной. Выяснилось, что по мере усложнения задачи росла уверенность испытуемых в правильности своего ответа. Причем эта уверенность, как ни странно, совершенно не зависела от того, прав был испытуемый или ошибался.

Степень уверенности в своей правоте оценивалась двояко. Во-первых, испытуемые должны были сами оценить ее по четырехбалльной шкале. Во вторых, они должны были указать величину наклона отрезка. Выявилась четкая положительная корреляция между этими двумя оценками. Чем более наклонным показался испытуемому отрезок, тем выше он оценивал собственную уверенность в правильности ответа.

В тех тестах, в которых отвлекающих вертикальных отрезков было мало, испытуемые практически не делали ошибок — они всегда правильно определяли, в какую сторону наклонен наклонный отрезок, не были склонны преувеличивать величину наклона, да и оценки степени уверенности в своей правоте давались умеренные. По мере усложнения задачи росли как число ошибок, так и уверенность в собственной правоте (в том числе у тех, кто ошибался), а степень наклона наклонного отрезка все более преувеличивалась.

Психологические механизмы, лежащие за этими фактами, пока еще не вполне ясны. Авторы считают самым правдоподобным объяснение, основанное на так называемой теории обнаружения сигнала. Когда искомый объект требуется найти среди других похожих на него, приходится оценивать все множество объектов, причем каждый объект вносит в суммарную картину свою долю «шума» (реальных или ожидаемых вариаций по ключевым признакам). Поэтому, если искомый объект все-таки удается найти, мозг расценивает отличительные характеристики этого объекта как более выраженные, а само узнавание — как более надежное и достоверное. Мы думаем (неосознанно, конечно) примерно так: «Раз уж я в такой огромной толпе его разглядел, значит, это уж точно он» — и бросаемся обнимать незнакомого человека.

Так или иначе, эти результаты показывают, что уверенность в собственной правоте — штука обманчивая. Мы запросто можем «увидеть» то, чего не было в действительности, особенно если что-то нас отвлекало, и степень убежденности очевидца никак не может служить критерием подлинности его свидетельства. Порой наша уверенность в своей правоте свидетельствует как раз об обратном — о запутанности рассматриваемого вопроса и о высокой вероятности ошибки”.

Марков А.В. «Эволюция человека. Обезьяны, нейроны и душа». М.: Астрель: CORPUS, 2011. Стр. 417-419.

Обществу нужен ликбез по генетике поведения

Источник: ЖЖ А.Маркова: http://macroevolution.livejournal.com/62817.html

Все поведенческие признаки человека - наследственны, то есть хотя бы отчасти зависят от генов, а не только от среды. Так (примерно) звучит "первый закон генетики поведения", сформулированный еще в 2000 году (внизу есть ссылочка). Шокированы? Значит, тут у нас действительно пробел в просветительской деятельности.

Лично для себя я из всего этого обсуждения сделал такой оргвывод.

Рассуждая о роли генов и среды в поведении человека, очень многие люди (в быту, в ЖЖ, я сейчас только про это) по-прежнему исходят из устаревшей, на мой взгляд, презумпции, которую можно сформулировать примерно так:

"Любую черту поведения или психики людей по умолчанию следует считать зависящей только от среды, т.е. культурно-социальных факторов (воспитания, жизненного опыта, экономики, господствующих в обществе взглядов и т.д. и т.п.) и совершенно не зависящей от генов. Если же кто-то смеет заявлять, что гены тоже влияют на эту черту, то бремя доказательств лежит целиком на нем: пусть убивается, доказывает строго-престрого, а мы будем докапываться, придираться к методике и всеми прочими способами проявлять "здоровый скептицизм"". Есть, конечно, и такие, кто явно или почти явно следует еще более жесткой презумпции: "у человека в поведении НИЧЕГО не зависит от генов, все определяется только культурно-социальными факторами, а все исследования, указывающие на обратное, заведомо ошибочны". Но мы сейчас не о крайностях.

Между тем генетика поведения уже накопила более чем достаточно данных для того, чтобы утверждать, что презумпция должна быть другой. Примерно такой: "Любую черту поведения или психики людей по умолчанию следует считать зависящей отчасти от среды, отчасти от генов, т.е. имеющей ненулевую, но и не 100-процентную наследуемость. Если же кто-то утверждает, что эта черта на 100% ненаследственна или на 100% наследственна, то бремя доказательств - на нем (т.к. это крайности, гораздо более редкие, чем нормальное промежуточное состояние)". Основанием для смены презумпций является большое количество исследований, показавших, что чуть ли не любая особенность поведения или психики людей, если взяться за ее изучение всерьез, оказывается хоть на 10, хоть на 20, а то и на 50% зависящей от генов.

Конечно, речь идет о бытовых дискуссиях, например в ЖЖ, где презумпции играют огромную роль, о бытовом мировосприятии и т.п.. В экспериментальной науке, конечно, все иначе. Там надо брать и исследовать без оглядки на презумпции.

Я сейчас не имею возможности написать тут обзор этих исследований и подробно аргументировать свой тезис, но я включил себе в список важных задач необходимость растолковывать данную мысль. Пока же могу дать только несколько ссылок.

1) http://en.wikipedia.org/wiki/Heritability  - без этого вообще нельзя ничего понять в теме
2) «три закона генетики поведения»
3) http://elementy.ru/news/430913
4) http://elementy.ru/news/430688 

********************************************* 

UPD. А вот очень точный комментарий к этому посту:
"Собрался уже писать в том смысле, что заявлять с серьезным видом, что трава зеленая, а 2х2=4, не соответствует уровню журнала macroevolution , но почитал комменты и как-то притих."

------------------------------------------------------------------------

UPD-2. Все-таки придется пояснить, т.к. многим в лом сходить по ссылкам и самим поразбираться. И простым людям, и генетикам, и эволюционным биологам (по трем разным комплексам причин, кстати), как правило, интересен не "признак вообще", а различия, изменчивость по этому признаку, существующая в изучаемой популяции. Когда говорят "признак на 20% зависит от генов, на 80% - от среды", или, что то же самое, "наследуемость признака равна 0,2", то это условно-договорное сокращение следующей, более строгой формулировки: "в изучаемой выборке 20% вариабельности по данному признаку объясняется вариабельностью генов, 80% - вариабельностью условий среды (условиями развития, воспитанием, обучением и т.п.)"  Таким образом, "степень зависимости признака (т.е., еще раз повторю, ИМЕЮЩИХСЯ РАЗЛИЧИЙ по этому признаку) от генов" зависит от:
1) наличествующей фенотипической изменчивости. Если изменчивости в выборке нет, говорить вообще не о чем. Нет предмета, наследуемость которого можно было бы измерить.
2) генетической изменчивости (полиморфизма аллелей, влияющих на проявления признака). Если она равна нулю, то и наследуемость равна нулю. Например, в выборке генетически идентичных организмов (клонов) наследуемость всех признаков равна нулю и все наблюдаемые различия зависят только от среды.
3) изменчивости условий среды. Это самое интересное и контринтуитивное. Если бы нам каким-то чудом удалось создать для всех особей в нашей выборке абсолютно идентичные условия существования, то вся изменчивость, какая останется после этого в выборке, будет на 100% зависеть от генетической вариабельности. Наследуемость всех признаков станет равна 1. Напротив, если условия среды очень сильно различаются для разных особей в выборке, наследуемость большинства признаков окажется очень-очень низкой. Приведу воображаемый пример первой ситуации. Представим цивилизацию, в которой считается абсолютно недопустимым, немыслимым, не уметь доказывать теорему Пифагора. Всех без исключения детей учат этому изо всех сил, не жалея никаких средств и учебных часов. В такой цивилизации почти вся оставшаяся изменчивость по признаку "умение доказывать теорему Пифагора" будет определяться генами. В такой цивлизации неумение доказывать теорему можно будет смело назвать наследственной генетической болезнью - апифагорией. Приведу воображаемый пример второй ситуации. Если мы включим в исследуемую выборку 50% нормальных людей и 50% людей, чьи матери принимали во время беременности талидомид, то в такой выборке признак "число рук" окажется зависящим в большей степени от среды (от наличия или отсутствия талидомида), чем от генов.

Еще пример. Если в выборке половина людей нормальные, половина - "маугли", то признак "умение говорить" будет на 100% зависеть от среды. Если в выборке половина людей нормальные, половина - мутанты по гену FOXP2, то признак "умение говорить" будет на 100% зависеть от генов.

Поэтому на практике, чтобы получить осмысленные результаты, стараются брать "реалистичные выборки", в которых изменчивость условий среды сведена к разумному минимуму. Например, выборка взрослых здоровых европейцев. Или, скажем, выборка китайских женщин в возрасте 20-25 лет без серьезных наследственных заболеваний и со средним образованием. 

Нам ведь интересно, насколько наши индивидуальные различия зависят от генов, а насколько от среды, в наших естественных условиях существования.

----------------------------------------------------------------------------------

UPD-3. Интервью о роли наследственности и среды у одного из главных наших психогенетиков  (спасибо budilnik ). Цитата: "В психогенетике не бывает только врожденного или только приобретенного, любая наша черта – продукт генов, проявившихся в благоприятной или неблагоприятной среде."

Другие интересные материалы:
Невзоров: Наш мозг – паршивая штука
Религия не мораль. Атеист человечней верующего
Справедливость произошла от обезьян. Бурые капуцины способны испытывать чувство несправедливости
Ученые: волкам присуще чувство справедливости
Как клетки понимают, что они должны стать волосами, другие костями, третьи мозгами и т.п.?
Мифы об эволюции
Конрад Лоренц. Агрессия (так называемое «зло»). Человеческая агрессивность имеет глубокие эволюционные корни
Сэм Харрис "Вера и безумие"
А.П.Никонов "Апгрейд обезьяны. Большая история маленькой сингулярности". Отдельные главы
Преступниками все-таки рождаются / Криминалисты США научились составлять фоторобот по ДНК
Поговорим об учении Чезаре Ломброзо
В.Р.Дольник "Этологические экскурсии по запретным садам гуманитариев"
Мария Борисовна Медникова. Параллельные человечества (Лекция)
Музей истории медицины: череп вождя и полевые стерилизаторы (с иллюстрациями)
Ричард Докинз. Религия как побочный результат инстинктивного дуализма
Христианство против науки. Церковь против инакомыслия, хронология

 

К началу страницы
 

РУСКОЛАНЬ